Русские ефимки

Россия очень поздно могла поставить на службу своему монетному делу отечественную добычу драгоценных металлов: для этого еще требовалось освоить недра Урала и Сибири. Открытый на пороге XVIII в. в Нерчинске единственный тогда серебряный рудник России не давал за год и пары пудов металла. За серебро приходилось расплачиваться традиционными экспортными товарами. Со второй четверти XVI в. этот поток вливавшегося в страну серебра уже составили красивые и тяжелые, больше похожие на медали, чем на монеты, талеры бесчисленных монетных дворов почти всей Западной Европы. За "одолжение" Россия щедро рассчиталась: веками складывавшаяся в ее денежном счете децимальная система на пороге XVIII в. воплотилась в петровском стокопеечной талере-рубле с его фракциями. В исходе того же века Соединенные Штаты, а вслед за ними и революционная Франция подхватили эту счастливую идею.

Сюжет этой книги - "ефимки", т. е. контрамаркированные в Москве 1655 г. талеры почти всей континентальной Европы (без Франции), на несколько лет ставшие русской монетой специального назначения. Как известна нам случайно попавшая в ефимки английская крона 1624 г., так, может быть, встретится когда-нибудь и французский экю с надчеканкой, но остается фактом, что Россия XVI и XVII вв. не знала ни кроны, ни экю. Кому они встретятся в виде ефимка - пусть внимательно всматривается в надчеканки: не обманывает ли нас бесстыдник, паразитирующий на слепой собирательской страсти?

Ефимки - памятники кратковременного эпизода истории денег России середины XVII в., по они способны весомо и наглядно показать вековую органическую связь русского товарного производства с рынком Западной Европы и временную зависимость монетного дела России от ввоза серебра, причем в XVI и XVII веках - в виде талеров. Неисчислимое множество их уже больше ста лет переливалось из европейского обращения в Россию, чтобы превращаться там в проволоку для выделки привычной "рыбьей чешуи" - копеечек. Но в 1655 г. по случаю войны накопленные закупкой за семь лет талеры без переплавки получили по паре надчеканок, превращавших их в русские монеты достоинством в 64 копейки - по весовому паритету. Они находились в официальном обращении всего четыре года, а фактически расходовались только для содержания войск за бывшей до 1654 г. государственной границей, т. е. исключительно па Украине и в Белоруссии.

Как свойственно многим импортным товарам, название талер пришло в Россию вместе с ним. Оно несло в себе название чешского Яхимова, где талер впервые был отчеканен, и трансформировалось из иоахимсталер в короткое ефимок. Для разных видов талера в ограниченном кругу людей, занимавшихся ими в России, возникали частные названия, например, для добротных талеров германских городов и государств - любский, от имени Любека - города, через который они ранее всего приходили к нам еще в первой половине XVI в., а новым любским стали с начала XVII в. добротные риксдальдеры Объединенных провинций. Крыжовыми (крестовыми) прозвали патагоны южных, испанских Нидерландов; как кажется, им же принадлежит название рьяльские. Шведские солидные талеры с изображением короля без короны или другого головного убора стали плешивцами, а датские с изображением короля во весь рост - одноногими (одну ногу прикрывает стоящий у нее щит). Но все они, когда их еще но надчеканивали, собирательно были ефимками: это общее название любых высокопробных западных монет весом 28,5-29,0 г, а изредка и до 32 г.

В XIX в. это старинное русское слово забылось и отмерло в его универсальном значении, а тем временем в раннем русском собирательстве именно оно прочло пристало к контрамаркированным в 1655 г. монетам и осталось за ними, несмотря на то, что в свое время у них было собственное официальное название - ефимок с признаком, т. е. с приметой. Этот-то "признак" - небольшое прямоугольное клеймо с датой 1655 и круглый оттиск обыкновенного штемпеля тогдашней московской копейки - допускали такие монеты с 1655 по 1659 г. в законное обращение России в отличие от обыкновенных талеров, без "признаков".

Совокупность собственных и "благоприобретенных" признаков делает ефимки одинаково интересными для западноевропейской и русской нумизматики, благодарным материалом для историка-исследователя и очень привлекательными для собирателей. Широко известный на Украине и в Белоруссии с момента его появления в Яхимове, талер для широчайших масс населении России оставался "невидимкою" на добрых 130 лет и явью стал только на 4 года, да и то - только для стрельцов-участников похода 1655 г., и еще для самого узкого круга государственных агентов, связанных с закупкой и кампанией надчеканки.

Наш каталог позволяет заглянуть в далекое прошлое надчеканенных монет, циркулировавших в европейском обращении, продвигаясь к кораблю, который увезет их в Архангельск, к их судьбе. Тому, кто серьезно интересуется ефимками и не хочет стать жертвой обмана, нужно твердо усвоить, что, несмотря на кое-какие внешние различия надчеканок (наличие или отсутствие ободка, различная ширина и форма закраин круглых оттисков), изображение всадника с копьем и со знаком под конем восходит к одному-единственному контрпунсону Московского монетного двора. Никакие отличия в аллюре коня, форме плаща всадника и в начертании знака-лигатуры совершенно невозможны. Надчеканки с датой наносились несколькими штемпелями, мало отличающимися друг от друга, и ориентироваться на них труднее.

Что вызвало к жизни русские ефимки?^* После массового выхода в обращение Западной Европы талера, когда он изготовлялся там уже не только из отечественного, но и из заокеанского серебра, избыточная масса этих красивых, тяжелых и высокопробных монет стала предметом вывоза - на Ближний Восток, где он широко участвовал в обращении, и в Россию. В самой Европе талеры мало считались с государственными границами, участвуя в XVII в. в обращении смежных с Россией областей Польского государства - Украины и Белоруссии, а также Прибалтики. Но в самой России роль талера стала совершенно иной - только товарно-сырьевой. Вслед за русским купечеством и правительство увидело в талере наилучший вид монетного металла. Ввозившиеся прежде слитки требовали строгого контроля; порою они оказывались даже с "начинкой", а высокопробность и устойчивый вес талеров удостоверялись государственными "печатямн"-штемпелями, что делало излишним пробирование и взвешивание каждой штуки "товара". Принимая талеры счетом, можно было ограничиваться только выборочной проверкой; покупатель знал заранее, что 7 любских по весу составят русскую гривенку (204 г), даже с небольшим "походом", и что самое чистое серебро бывает в "италийских" ефимках, а "свицкие" (шведские) хоть и не так чисты, но тяжелее других.

^* (Историческая часть вводной статья опирается на ряд исследований автора: Спасский И.Г. Анализ технических данных в нумизматике // Краткие сообщения Ин-та истории материальной культуры АН СССР. - 1951. - № 39; Он же. Очерки истории русской нумизматики // Нумизматический сборник. - М., 1955. - Ч. 1 (Труды ГИМ; Вып. XXV); Он же. Денежное хозяйство Русского государства в середине XVII в. и реформы 1654-1663 гг. // АЕ 1959. - М., 1960; Он же. Талеры в русском денежном обращении 1654-1659 годов: Сводный каталог ефимков. - Л., 1960; Он же. Каталог ефимков 1655 г. // Нумизматика и сфрагистика. - Киев, 1971. - Вып. 5; Он же. Деньги и денежное хозяйство// Очерки русской культуры XVII в. - М., 1979. - Т. 1 и др. )

Талеры надолго стали основным сырьем для русских монетных дворов, находившихся в Москве, Новгороде и Пскове, а после 1627 г. только в Москве. Там на расплющенных "чурок" - маленьких обрезков серебряной проволоки - выделывались миллионы копеек, основного номинала очень бедной монетной системы, сложившейся в первой трети XVI в. Начавшись с веса в 68 мг, серебряная копейка в конце XVII в. дошла до 28 мг и в 1718 г. была упразднена реформатором - Петром I, ненавидевшим ее как символ экономической и технической отсталости России.

С появлением в привозе талеров русские таможни стали требовать оплаты всех ввозных пошлин с любых товаров, не исключая и сами талеры, только ими; однако исчислялась пошлина в русских копейках - по "указной" (узаконенной) и ежегодно подтверждавшейся оценке талера. Она, естественно, становилась и предельной рыночной ценой для русских покупателей, а возможные отступления от нее - только вниз! - определялись обстановкой на рынке да опытностью русских купцов, причем сделки нередко продолжали старинную традицию прямого обмена товара на товар. При этом резервом роста прибыли оставалась оборотливость купцов при заготовке в глубине России экспортного товара; его прямому производителю - русскому простонародью - оставалось совсем немного.

По мере более глубокого проникновения иностранных купцов на рынок России, копейки становились все более необходимыми им для организации их закупок, содержания приказчиков и работников, транспортировки из глубинных районов страны товаров и определенной первичной обработки и упаковки их. Влекомые неизменно высокой прибылью при реализации на Западе русских традиционных товаров, иностранцы тоже оценили преимущества и удобства талеров: они необходимы не только в таможне и на русском рынке, но быстрее всего реализуются за копейки!

Открыв морской путь в Колу, а затем и в Архангельск в XVI в., англичане положили конец былой монополии ганзейских ("анбурских и любских") купцов-мореплавателей в торговле с Россией, но самим им пришлось запасаться талерами на континенте, поскольку вывоз английской монеты был для них невозможен. Обстановка на западной границе России XVI в. вынудила и преемников ганзейцев осваивать новый, дальний путь в Россию вокруг Скандинавского полуострова в Белое море, а вскоре голландцы обошли и тех, и других: недаром их риксдальдеры в России XVII в. прозвали "новыми любскими" по наибольшему соответствию прежнему высшему сорту.

Русские источники рассматриваемого времени упоминают, кроме голландских кораблей, гамбургские и любекские. И Кильбургер, оставивший подробное описание архангельской торговли, в главе об Архангельске упоминает о Р. Ченслере-"первопроходце" и об опале на англичан с 1649 г., после казни короля, а первое место отдает голландцам, гамбуржцам и бременцам. В наиболее подробно рассмотренном им привозе 1673 г. упомянуты 19 голландских, 10 гамбургских и 1 бременский корабль, а во вступлении перечислены посещающие Архангельск англичане, испанцы, французы, норвежцы и любекцы; упомянуты Антверпен и Амстердам. Кильбургеру принадлежит сентенция о том, что "торговля подобна птичке в руке: если слишком сжимать, она умрет, ослабить - улетит к убытку хозяина; в последнем русские не погрешают, но изрядно прижимисты"^*.

^* (Кильбургер И. Ф. Краткое известие о русской торговле. Как она производилась в 1674 г. вывозными и ввозными товарами по всей России // Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. - Киев, 1915. - С. 82-212.)

Серьезные поставщики легко мирились с откровенно низкой русской оценкой талера, понимая ее природу и хорошо разбираясь в механизме торговли в России: им было известно, что у торгового партнера нет своего серебра, но знали они и то, что, покуда удается не допускать самих русских с их товаром на рынки Запада, окончательный баланс любой экспедиции в Россию сторицею покроет самые щедрые уступки в сделках: отдашь дешево один товар, еще дешевле возьмешь все, что захочешь! Видный экономист Запада А. Олеарий, рассчитав стоимость сырья и услуг Монетного двора при выделке монеты, ограничился итоговым замечанием: "Русские охотно принимают наши талеры, но тотчас отправляются с ними на Монетный двор"^*. Разумеется, в иностранной литературе того времени нет недостатка и в жалобах на корыстолюбие русских; они стали еще пронзительнее после провала интервенции начала XVII в., но убедить кого-нибудь, что только высокий альтруизм так упорно влек в Россию деловых людей с их товарами, таким сочинениям как-то не удавалось.

^* (Олеарий Адам. Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно. - Спб., 1906; Olearius Adam. Offt begehtre Beschreibung der newen orientalischen Reise. - Schleswig, 1647. - S. 159.)

После Смутного времени, когда русская копейка впервые потеряла 1/4 своего веса, московская оценка талера на многие десятилетия остановилась на 48-50 копейках за штуку. Эта оценка, как и прежняя - 36 копеек, не была ни случайной, ни произвольной: и в XVI в., и позже она определялась соотношением веса талера и выходом из него копеек. На этом-то и строилась вся организация денежного обращения огромной страны, а вторым "китом", на котором она зиждилась, было старинное исключительное право единственно только русских владельцев серебра-сырья, будь то старая монета, лом серебра или изделия из него, слитки или талеры, - заказывать монетным дворам за умеренную плату изготовление русской монеты. Их клиентуру, естественно, составляло почти исключительно купечество, больше всего заинтересованное в "инструменте торговли".

Находившийся в Москве на территории Кремля Монетный двор оставался совершенно недоступным для иностранцев. Поэтому в каждый перешедший в руки русского купца или казны талер автоматически закладывалась прибыль, реализуемая только на Монетном дворе. Остается совершенно неясным, долго ли разрешал Иван IV англичанам переделывать их ефимки на Московском или ином денежном дворе, и не было ли это разрешение всего-навсего разовым, как особая любезность небывалым гостям; во всяком случае, уже в конце правления Ивана IV названные два принципа были незыблемыми, хотя время от времени в среде иностранцев, торговавших в России, все еще возрождались несбыточные надежды пробиться в клиентуру монетных дворов России. Последняя уступка, какой они могли добиться в XVII в., было уравнение архангельской, ранее пониженной закупочной цены талера с московской (48 и 50 копеек).

Таким образом, в течение долгого временя русскому купечеству была фактически передоверена обязанность пополнять новой монетой денежное обращение всей страны. В конце XVI и в начале XVII в., когда границы России расширились на востоке, уйдя за Волгу и за Урал, особенно требовалось опережающее пополнение, чтобы компенсировать не только естественные потери, но и такую убыль, как непреодолимую, несмотря на запреты утечку копеек (да и талеров) с Нижней Волги на Восток, или как массовое использование в новых восточных провинциях копеек для изготовления полюбившихся там "чешуйчатых" женских уборов.

Часть ежегодно ввозившегося серебра расходовалась ювелирным промыслом и оседала в убранстве храмов России, царской сокровищницы и богатых домок бояр и купечества. Не могло не сказываться на насыщенности денежного обращения и выпадение солидной части монеты в сокровища, в виде тайно захороняемых кладов. При отсутствии возможности вложения свободных средств в какие-либо надежные предприятия и организации бытовой особенностью деревянных городов и сел России, постоянно опустошавшихся пожарами, был обычай доверять накопления земле. Монетные клады - хорошо известная всем особенность русского старинного быта; к сожалению, в немыслимо богатой монетными кладами стране у них нет настоящего, рачительного хозяина.

Рассмотренная организация обращения делала излишними даже какие-либо запрещения пользоваться талерами как платежным средством; известна, однако, практика особого разрешения для отдельных частей страны, например в XVII в. для входящей в состав России части Украины (Слободской Украины), где особенно тесны были связи с "польской" Украиной. В России же популярный за ее южной и западной границами талер оставался для широких масс населения неведомым, настолько быстро уходили приобретаемые купечеством партии талеров на Монетный двор. Лишь совсем особые соображения, вроде расчета на не вполне законные операции, например на сбыт талеров на Восток, могли побудить уверенного в надежности своей "казенки" (кладовой) купца-воротилу придержать какую-то партию серебра.

Не приходится удивляться тому, что некоторые русские авторы первой половины XIX в. еще могли за частыми упоминаниями в русских и иностранных источниках XVI-XVII вв. о талерах в России усматривать существование некоего "общего рынка" европейского талерного обращения, включавшего и Россию. Но к началу XX в. имелся уже настолько богатый фонд источников, дававший представление о специфике этих монет в России, что опубликованная вслед за известным трудом И. И. Кауфмана статья московского нумизмата-любителя Ф. Гейтца^*, представлявшего себе Россию XVI-XVII вв. какими-то задворками европейского обращения, оставалась курьезом. Достаточно вспомнить, как безуспешно и драматически закончились попытки Ю. Крижанича убедить царя Алексея Михайловича отвергнуть старую монетную систему и открыть границу России для обращения в ней любой европейской монеты "по справедливой цене"^**.

^* (Гейтц Ф. Ефимки // Нумизматический сборник. - M., 1913, - Т. 2; Кауфман И. И. Серебряный рубль в России // Зап. Нумизматического отд-ния ИРАО. - Спб., 1910. - Т. II. - Вып. 1-2. )

^** (Крижанич Ю. Политика. - М., 1965. - 611-612.)

Доверив купечеству такую важную и прибыльную роль в регулировании денежного обращения, государственная казна удовлетворялась налоговыми поступлениями уже обращенного в копейки серебра да переделкой на Монетном дворе талеров из пошлинных сборов, но не оставалась безучастным наблюдателем. Таможни и заготовители иногда даже обязывались не принимать некоторые виды талеров. Так, в 1649 г. было велено "не покупать и за пошлины не иметь и торговым людем покупать не велеть" крыжевых ефимков, потому что их "учали делать с медью". Еще в 1678 г. штатгальтер Вильгельм IV напрасно протестовал против клеветы на доброту "крыжевых"^*, но ничто не помогало.

^* (ДАИ. - Спб., 1848. - Т. 3. - С. 410; Бантыш-Каменский Н. Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). - М., 1894. - Ч. 1. - С. 190.)

Назначаемые государством из купечества контролеры осуществляли надзор за закупками серебра в Архангельске и за торговлей им в Серебряных рядах Москвы и получали образцовые талеры, обычно "заорленые" - надчеканенные небольшим штемпелем с двуглавым орлом. Разумеется, такие монеты могли служить эталоном только веса и качества серебра, но не типа. Остаются пока что неизвестными какие-либо документы, запрещавшие покупку "второсортных" левенталеров, но до середины XVII в. они на московском рывке были неизвестны, К вопросу о них мы еще вернемся.

Талеры поступали в Россию регулярно, если на Западе, вблизи границ, или на морских путях не складывались особо неблагоприятные условия. В XVII в. максимум привоза серебра надолго переместился на север и приходился на несколько летне-осенних месяцев навигация в Белом море. В особо интересующие нас 1640-1650-е годы прибыль русских купцов и государства от переделки талеров в монету поднялась, когда около 1645 г. была прекращена ранее обязательная специальная очистительная плавка талеров, уменьшавшая вес идущего в передел металла (в плавке терялась с медью и часть серебра). Копейки получили "ефимочную" чистоту, а выход их на один ефимок достиг 64 копеек.

Самым слабым, "роковым" местом описанной организации обращения было то, что ею управляли непосредственные, "стихийные" интересы купечества: почти все поступавшее в страну серебро незамедлительно превращалось в копейки - требовались ли они в данный момент или нет. В случае явной диспропорции между товарной массой и наличием свободной монеты последняя уходила в сокровища, а государство не имело доступа к ней, не располагая и достаточным собственным запасом серебра в виде талеров. В обычной обстановке казна в нем нужды и не испытывала: даже дипломатическая служба традиционно обслуживалась все еще "мягким золотом" - пушниной, собираемой в казну по ясаку. Если изредка возникала единовременная чрезвычайная потребность казны в крупных суммах денег, широко практиковались займы - у богатых монастырей или у купцов, а в исключительных обстоятельствах выходом оказывались чрезвычайные налоги. В своеобразии исторического развития монетного права в России и в изрядно запоздавшем освоении правительством монетной регалии и заключается причина уму непостижимого обилия монетных кладов в России и СССР.

Начало XVII в., когда талер еще оценивался в 36 копеек, а копейка весила 0,66-0,68 г, ознаменовалось для России тяжелыми испытаниями: отсталое денежное хозяйство впервые открыто показало свою неспособность справляться со сколько-нибудь длительным, чрезвычайным напряжением государственных средств. Когда вслед за Крестьянской войной - восстанием Болотникова, показавшим ненадежность стрелецкого войска, - началась польская интервенция, выходом представлялось наемное войско. Однако экстраординарные расходы на оплату ландскнехтов очень быстро исчерпали серебро казны, не спасали положения и займы. Знамением кризиса стали небывалые золотые копейки, веса серебряных, выпущенных царем Василием Шуйским по удесятеренной цене, а дукат - немецкий или московский - шел за полтину^*.

^* (Спасский И. Г. О золотых царя Василия Ивановича Шуйского // Сообщения Гос. Эрмитажа. - Л., 1984. - Вып. 49. - С. 64-67.)

Чеканку золотых копеек продолжили поляки, овладевшие Москвой, когда шведские наемники "своровали" и, пропущенные польской армией, направились к Новгороду, чтобы завладеть им и преподнести его шведской короне. Интервенция самым непосредственным образом вторглась в денежное дело России: два монетных двора были на ходу захвачены врагами. В Москве с 1610 по 1613 г. оккупанты, не касаясь существующей монеты, превращали серебро и золото сокровищниц Кремля и кремлевских храмов в копейки "царя и великого князя Владислава", не преминув еще и уменьшить вес своих серебряных до 54-55 мг. В Новгороде с 1611 по 1617 г. шведские власти, организовав скупку у населения края тяжелых старых копеек "с наддачей", с выгодой для себя выделывали из них легковесные (0,55 г) старыми штемпелями Монетного двора, а с 1615 г. еще более легкие (0,50 г) поддельные копейки разных царей, приняв под конец за образец даже копейки нового московского царя Михаила. Когда старые копейки были исчерпаны, король Густав Адольф располагал готовым планом продолжения чеканки в Новгороде русских копеек уже из закупаемого на Западе серебра, но в 1617 г. шведы покинули Новгород^*.

^* (Спасский И. Г. Денежное обращение в Московском государстве с 1533 по 1617 г. // МИА СССР. - М.; Л., 1955. - Т. 44. - С. 214-353; Berglund A., Zakharov V. V. The ovgorod Mint during the Swedish Occupation 1611-1617. - Alexandria. USA, 1983.)

В 1611 г. возглавляемое нижегородским купцом К. Мининым и князем Д. Пожарским антипольское народное ополчение, знакомое с тем, что делалось в Новгороде у шведов, организовало свой монетный двор в Ярославле и, следуя изменениям монетной стопы у противника, тоже переделывало в копейки собираемое серебро, включая, конечно, и старые тяжелые копейки. Идеологи движения отвергали законность царей Смутного времени, начиная с Годунова, поэтому было вполне логичным принять для выпускаемых копеек имя последнего "законного государя" - давно умершего сына Ивана Грозного, царя Федора Ивановича. По изгнании из Москвы поляков новое правительство царя Михаила Федоровича узаконило для себя монетную стопу, на которой остановилась чеканка шведов в Новгороде в народного ополчения в Ярославле, с весом копейки 0,48-0,50 г, а цена талера вскоре же поднялась до 48-50 копеек.

Денежное обращение на контролировавшейся новым московским правительством территории (до 1617 г. еще без Новгородского края) чем дальше от Москвы, к северу и востоку, тем сильнее было насыщено старой тяжелой монетой: как указывалось, поляки к изъятию или выкупу ее не прибегали, предпочитая серебро в изделиях. Ближе к Москве сравнительно скромную примесь составляли копейки Владислава и ополчения, двух весовых норм, да вновь выпускавшиеся в меру возможности в Москве с именем Михаила. В обстановке дезорганизации хозяйственной деятельности, производства и рынка попытки правительства получить заграничные займы поначалу не удавались, а обираемое чрезвычайными налогами и подорванное нашествием врага и разрухой купечество оказалось не в состоянии как-нибудь обеспечить встречными товарами Архангельск к навигации 1611-1612 г.

Старые копейки, рассеянные на огромных просторах страны - в обращении и в сбережениях-кладах, - оставались единственным, хоть и скромным, но реальным ресурсом возвращения к нормальному обращению. Московский денежный двор переделывал мобилизуемую на месте и скупаемую у населения "с наддачей" старую монету, а полное изъятие ее из артерий обращения, естественно, было предоставлено наиболее готовому к этому купечеству, что помогло ему быстрее оправиться и восстановить свои внешнеторговые обороты. В 1617 г. к переработке "сепарируемой" старой тяжелой монеты подключились и монетные дворы Новгорода, обобранного в меру возможности шведами, и более богатого старой монетой Пскова, но ненадолго. В конце 1620-х г. с фактическим завершением переделки старой монеты оба были закрыты^*, и Монетный двор в Московском кремле остался единственным. Можно предположить, что уже тогда в распоряжении деловых людей оказались упоминаемые в документах середины XVII в. и механические приспособления для сортировки разновесных копеечек.

^* (Янин В. Л. Из истории Новгородского денежного двора XVII в. // Вспомогательные исторические дисциплины. - Л., 1978. - Т. 10. - С. 13-22.)

Сохраняя видимость сохранения старых порядков в монетном деле, включая и право купечества по-прежнему заказывать чеканку монеты, правительство узаконило не практиковавшуюся ранее приемку Монетным двором у клиентов их серебра "за готовые деньги" на достаточно выгодных условиях. Закупочная цена талеров оставалась неизменной, но напряженное финансовое положение привело правительство к постепенному понижению содержания серебра в копейке: за 30 лет к концу царствования Михаила Федоровича ее вес довели от 0,50 до 0,42 г. Такую же цель преследовал и осуществленный, видимо, между 1635-1645 гг. без огласки отказ от ранее обязательной очистки металла талеров от примеси меди в специальной плавке^*.

^* (Еще во время русско-польских переговоров 1635 г. по финансовым вопросам одним из основополагающих тезисов русской стороны было убеждение, что копейка изготовляется из чистого серебра. Соловьев С. М. Истории России с. древнейших времен. - Б. г. изд. "Общественная польза", - Т. 2, - С. 1217.)

В 1648 г., когда на Украине запылало возглавленное Богданом Хмельницким всенародное восстание казачества и закрепощенного крестьянства против политического и религиозного гнета Польши, обстановка потребовала самой решительной ломки старых порядков в денежном хозяйстве. Когда выступление России в поддержку единокровного и единоверного народа Украины мало неизбежным в самом ближайшем будущем, может быть, был учтен и опыт недавней финансовой катастрофы Шуйского, не располагавшего запасом монетного металла.

Особый характер предстоявшей кампании - поход армии на территорию дружественного, ждавшего защиты и помощи братского народа - особенно остро ставил проблему поведения и содержания там войск: они ни в чем не должны были испытывать нужды. Русская копейка была знакома населению торговых городов Украины, а также и Белоруссии, которую предстоявшая война не обошла бы, но эта маленькая монетка терялась там среди различных номиналов развитого денежного обращения западноевропейского типа, опиравшегося на талер с его фракциями и на обильный билон, но знавшего и золото: безграничное расширение выделки копеек для содержания армии представлялось совсем не простым делом. Мысль обращалась к более крупным номиналам, вроде талера или, по крайней мере, к созданию какой-то подчиненной целям войны специальной "военной" системы.

Еще было время размышлять, но не терпящим никакого отлагательства стало создание возможно крупного государственного запаса монетного металла. В 1649 г., как гром среди ясного неба, прозвучал для купечества указ архангельским таможенникам закупать талеры только "на государя", т. е. в казну, не останавливаясь даже перед принуждением съехавшихся к торгу купцов покупать предлагаемые ефимки за свои деньги - со сдачей и расчетом в Москве, для чего требовалось все сделки регистрировать. О неподготовленности этого начинания говорят названные в указе "контрольные цифры" закупки - "тысяч до тридцати и до сорока и больше, или сколько можно купить" - по началу очень скромные. Для следующих лет имеются сообщения шведского резидента в Москве И. Родеса; если сомнительно его сообщение о заготовке в годы вывоза хлеба через Архангельск до 600 тысяч рейхсталеров, то названная сумма обычной закупки в 150 тысяч подтверждается и известным сочинением Г. Котошихина, московского чиновника, бежавшего в 1663 г. за границу. Сохраненное документом задание на 1654 г. называет уже "тысяч со сто я больши, или сколько купить мочно"^*. Взяв в свои руки закупку серебра, правительство вынуждено было принять на себя и забот